Украинского артиста Андрея Данилко (массовому зрителю известный как Верка Сердючка) уже не увидеть на российском телевидении, хотя в начале нулевых без Верки Сердючки нельзя было представить ни одной концертной программы в телевидении России.
Сейчас Андрей Данилко выступает в Европе, в минувшие выходные он стал одним из хедлайнеров фестиваля Лаймы Вайкуле в Юрмале.
Журналистка Настоящего Времени Егения Котляр взяла у артиста эксклюзивное интервью. Он рассказал, как в новогоднюю ночь считал взрывы в Киеве, пока в центре Москвы танцевали под его песни, что думает об украинских артистах до сих пор выступающих в России, и что общего у Верки Сердючки и Чарли Чаплина.
– Обстоятельства вынуждают, поэтому первый вопрос про бомбежки Одессы. Какая вам доходит информация оттуда от вашей публики, от ваших зрителей?
– Вы знаете, когда ты просыпаешься, открываешь эту ленту и ты смотришь: вот этот разбомбленный собор и этот священник, которого выставили даже в инстаграм, эту фотографию, и я не могу в это до сих пор поверить, что это может происходить. Я когда-то в интервью, в самом начале еще, говорю: “Они проиграли”, я имею в виду Россия путинская. И я говорю: вот сейчас будут продолжаться какие-то, вот, обстрелы, какие-то вот… просто, чтобы испортить жизнь, измотать людей, которые и так уставшие, которые итак там переживают, которые привыкли к этим обстрелам, привыкли к этим сиренам. Я, находясь в самом опасном месте, во время “вторгления” (укр. вторжения) России, и все российские уехали из Киева, я же зафиксировал пустой Киев, эти сирены. И оказалось по факту, что это самое безопасное место. Я думаю, как люди встретили войну в Ирпене, как встретили в этом бедном Бахмуте. Это ужас, что проживают люди. Я никогда не смогу никак простить и забыть. Я стараюсь к этому не подключаться, я это все вижу, смотрю, да…
“Не подключаться” я имею в виду все время находиться в этом, потому что нужно создавать вещи, писать какие-то вещи, придумывать точные формулировки для того, чтобы как-то людей отвлечь, разрядить эту атмосферу такую стоящего “мы не знаем, что дальше”. Вот такое часто бывает. Мы даже приходим в какой-то ресторанчик, а он здоровенный, и осталась одна официантка. Ну, содержать тяжело. И мы специально назаказываем там, чтоб больше было, 50 ведер кофе выпьем. И как-то там посмешили, как-то поговорили… но все равно, оно витает, и это… ужасно.
– Ваши зрители, ваша публика устала от информации о войне? Какой фидбэк вы получаете?
– Все устали. Мне кажется, те, кто развязали, и те устали, не знают, как закончить. Они не знают, как решить эту проблему. И мы выезжаем на концерт, тут не “сколько заработать”, какое там “заработать”? Это накладные расходы, это же все не “бесплатно” – ни гостиницы, ни дороги, да, дорого все это. То, это и приезд сюда, к Лайме, и она правильно, как бы там ее не хейтили… Я говорю, это лишний раз напоминаем, напоминаем выступлением, что в Украине война, что нужно, чтобы люди не забывали, помогали, чтобы люди включались, конечно.
– Верка Сердючка – пожалуй, главный артист, которому заказан путь в Россию. Вот в этом контексте от вашей российской аудитории какая вам прилетает информация, и понимают ли люди в России, что в том числе они не могут ходить на ваши концерты, потому что это еще одно следствие войны?
– Вы знаете, они понимали еще в 2007, после Евровидения, когда вот навязали против меня эту кампанию “Раша гудбай”. Ну, как в воду смотрели, точно. А если брать вот даже этот Новый Год. Нас бомбят в Киеве, семь раз подряд, это ракеты, недалеко, возле моего дома. И тут же на Тверской под Сердючку танцуют. И эти все пропагандисты, они в ужасе, они даже специально стараются не называть “Сердючка”, они думают, что это они мне рекламу делают, как будто, никто не знает, кто это поет: “Ще не вмерла Україна, если мы гуляем так”. Люди, которые другого сделать не могут, они это включают, а когда им предъявляют какую-то предъяву, они говорят: “Да? Там вот такие слова? А мы не знали”. Но, все они прекрасно знали, они специально эту песню включали. И это такая, вы знаете, такая “партизанщина”.
И вот я видел, что в Новый Год… “Будет жити Україна, если мы гуляем так”, и это облетело тогда везде. Я вам скажу, я в первый раз в новогоднюю ночь не выпил. Я был один. Вот это, семь этих было, ну… ударов подряд. Я вышел в коридор, у меня было шампанское, и я его не выпил. Я думал, какой-то будет трезвый год. Знаете, когда просыпаешься первого числа, не ищешь рукой кока-колу: мама, зачем я пил. Как первое января всегда. А ты вот проснулся трезвый, какое-то другое первое января. Мне почему-то показалось, что этот год будет какой-то трезвый: в понимании чего-то, в отношениях с кем-то. Понимаете, да?
– У меня есть ощущение, что то, о чем вы сейчас говорит, что так было не только у вас, а у очень многих украинцев в этом году.
– Да. Я вам скажу, я даже с кем-то болтал по телефону, но я не буду говорить, с кем, но вы все прекрасно знаете. Я удивился, никогда она не звонила. И мы с ней так поговорили, она известная ваша артистка. Она говорит: “А ты знаешь, кто звонит?”. А я говорю, что знаю, потому что у меня высветилось. Мы мило так поговорили, я посмотрел какой-то “Огонек”, в котором снимались мы в метро. И я надеюсь, что все-таки в этом году мы как-то увидим какой-то свет, когда это закончится.
– Какое у вас отношение к украинским артистам, которые продолжают выступать и работать в России? Вы допускаете ситуацию, что однажды вы можете оказаться с ними на одной сцене?
– Вообще я их не знаю. Я понимаю, что где-то кто-то смалодушничал, кто-то в обстоятельствах – я им не судья. Если бы кто-то позвонил мне, я бы трубку взял, мне больше было бы интересно услышать, что они скажут. За всю карьеру мы, конечно, были спорные, кому-то нравились, для кого-то мы были “переодетые”, “шо-то вон бабу играли”. Такие, знаете, тупоголовые. А в принципе, если по большому счету брать, почему Сердючка – враг номер один и среди артистов, я имею в виду, украинских. Заказан путь – да идите вы со своим путем по этому пути. Вспомните Чарли Чаплина “Великий диктатор”, когда он на пальце крутил глобус, играя Гитлера. И он же личный враг Гитлера был, потому что над Гитлером смеялись, поэтому я кричу вот эти “кричалки” от Сердючки: “Путин, чтоб ты сдох”.
– С первых дней войны вы очень много рассказывали личных историй про людей из вашей команды. Можете сейчас вспомнить какую-то одну, что первой приходит на ум?
– Ну, у всех все по-разному, очень много это рассказывал. Даже к нам обратился человек, который делал большую книгу о первых днях войны, такой фоторепортаж большой. И Кузьмич, который остался у нас охранником, все уехали, а он один был на охране внизу. Мы так с ним не общались до войны, а тут – прямо как родственники. И когда я сказала авторам книги по поводу Кузьмича, они: “Ах, Кузьмич, Кузьмич, да-да”. И такой Кузьмич идет, герой, и уже про него там фильм снимают. Я так смотрю на него, думаю: приятно мне, что его поступок оценен таким вниманием. Он же мог бы уйти? Мы работаем сутки/двое. Понимаете, это не мой вопрос мог сказать, ну как часто у нас бывает, а он так включился, понимает, куча квартир, куча людей уехали с детьми, чтобы не было может быть какого-то мародерства. Кто знает, как могло быть?
– Это охранник в вашем подъезде?
– Да. Их там было три, и вот один остался. И Кузьмич работал все эти дни, мы там где-то воду искали, я фотографировал еще, пошел, думаю: для истории останется, когда был период, когда не было еды в магазинах. Я даже брал какую-то рыбу мороженую – не подписано, что это, я не мог ее пробить, потому что не знал, как пользоваться кассой самообслуживания. Тут же находилась какая-то девочка, которая мне помогала: “Андрей Михайлович, Андрей Михайлович…” Я думаю: боже, спасибо. И мне очень тогда понравились наши люди.
– Расскажите про Киев, какой он сегодня? Вы же никуда не выезжали, по сути, с начала войны и наблюдаете в режиме реального времени, как город меняется, как люди в нем меняются.
– Конечно, людей больше, пробок больше. Многие переехали из других городов, понимая, что Киев, наверное, более безопасный и более охраняемый город, так как столица. Но я все равно выезжаю, у меня так мало времени просто побыть дома. А если дома, то там какая-то куча дел, которые не хочется делать, а их надо делать. Я не беру там по здоровью, но даже привести в порядок квартиру: это надо раздать, этим надо помочь, эту карточку надо переделать, потому что тут она работает, а тебе звонят и надо срочно кому-то помочь, а она не работает, потому что у тебя лимит стоит, и ты за границу не можешь перечислить. Короче, какие-то такие вопросы, чтоб о них рассказывать, но они существуют. И я специально стараюсь как бы так упорядочить свою жизнь, чтобы ты был более полезен, скажем, если я понятно объясняю.
– Во время репетиции я увидела, что на экранах в какой-то момент появляется гигантский потрет Залужного, где он показывает сердечко. Можете рассказать, насколько вы следите, если следите за тем, как идет контрнаступление в эти дни?
– Это естественно, мы все следим. И в момент концерта Сердючки ты всегда, даже в каком-то.., где ты используешь очень актуальные вещи, которые на следующем концерте могут и не быть. Бывают такие, есть хорошее слово “влучни” (укр. “подходящий”, “точный”), точные такие моменты, когда в этой точке очень хорошо именно это. И появление с Залужным еще с этим знаком “сердечко”, мне кажется, его очень любят люди. И мы с ним не знакомы, но у меня к нему, насколько я могу разбираться в людях, очень хорошее отношение.
– Вы знакомы лично?
– Нет, нет. Мы не знакомы лично, но через него мне передавали, чтобы я попробовал в качестве режиссера или как идею придумать форму для военного оркестра. И я думаю, мне интересна эта тема, надо встретиться по приезду, я думаю, до концерта в Америке. У нас же тур большой в сентябре, который перенесли. И я думаю, что встречусь с людьми, узнаю, какие пожелания. Мне было бы интересно принять участие в чем-то новом, я абсолютно открыт для этого.
– Как вы считаете, артисты такого уровня, как вы, могут в реальности влиять на политику?
– Конечно, мы влияем, потому что это раздражает, почему бывает у Сердючки в каких-то высказываниях звучит мат. Мат допустим во время войны, даже в роликах есть обращение к пропагандистам российским, которые так радовались, когда у нас тур перенесся, они просто ликовали: вот, он не приедет, то он умер, то он забухал, то еще чего-то, что-то сорвал, то поедет двойник. Они специально накручивают публику, чтоб люди боялись покупать билеты. Это естественно. Должна быть контрпропаганда с нашей стороны, и когда мы кричим “Скабеева-сука”, во-первых, я рад и зал доволен.
Вы видели эту Симоньяншу в костюме в Адлере? О чем мы говорим, конечно и про это, и мы высмеиваем это, и их это бесит. Когда ты еще с ними как-то парируешь, это еще ничего, но когда ты над ними смеешься – вот это то, что мы в начале говорили по поводу Чаплина – маленький диктатор. Как это, над фюрером смеяться? Но это их убивает просто, их раздражает, они бы, наверное, хотели бы мне голову снести, но…
Comments
No comments yet. Be the first to react!